"...Среди ночи я просыпаюсь, прислушиваюсь. Пароход медленно бьет плицами по воде. В каюте темно. Я отдергиваю занавеску. За окном радужным шаром чуть светит в тумане палубная лампочка. Что за черт! Как же мы идем в таком молоке? Я поспешно одеваюсь, выхожу на палубу. Зябко, темно и тихо. Коротко кричит гудок. Помолчит минуту.– и : снова кричит. Я подымаюсь на мостик. Женя стоит в ватнике, в сапогах, в теплом платке! – Не спится? – спрашивает она и, не дожидаясь моего ответа, говорит рулевому: – Тут бы полевее держать, Федя. Похоже, проходим Алпатово. Рулевой хмур, сосредоточен. Он не столько смотрит вперед, сколько слушает. – Вот то-то, что похоже, – отвечает он недовольно. – Алпатово. Петухи кричат. Пойдем мы с вами под суд, Евгения Петровна. Как бы не столкнуться. – Я хорошо слушаю, – отвечает Женя. – Встречных гудков нет. Да и туман не такой, чтобы уж очень... – Хоть бы развиднело скорей, – с тоской говорит рулевой. Он замолкает, потом замечает как бы про себя:– А девчонка сидит при нем, будто каменная. Я ее спрашиваю: «Много вас у отца?» – «Одна я», – говорит. Отвернулась от меня. Вот какие дела! – Эй, на баке, – тихо говорит Женя, – Пробуй дно. Тотчас с носа окунается в воду шест и глухой голос уныло кричит из тумана: – Ше-есть... пять с половиной... пять... – Плывем прямо в могилу, – бормочет рулевой. – А нельзя ли без разговоров! – говорит Женя, и я не узнаю ее голоса, – он становится резким, холодным, почти грубым..."